Как устроена работа цехового профорга на крупном заводе Кузбасса и где она упирается в потолок
Профорг цеха готовил доклад про профсоюзную идеологию. О том зачем профсоюзы вообще появились и чем занимаются. Книгу, по которой он его готовил, выпустило профсоюзное издательство. Доклад он так и не прочитал. Причину, по его словам, объяснили так: люди и без того встревожены, а в книге упоминается забастовка. Финальный аргумент он передаёт дословно:
— У нас ведь социальное партнёрство с работодателем!
Мы поговорили с автором несостоявшегося доклада — действующим профоргом цеха на крупном промышленном предприятии Кузбасса, где в профсоюзе состоят тысячи человек. Имя героя редакции известно. Мы не называем ни его, ни предприятие, ни цех и опускаем часть обстоятельств: за этот разговор он рискует и должностью, и работой.
Шарик на Первомае
Шахтёрский город в Кузбассе, восьмидесятые. Отец всю жизнь в шахте. В доме нельзя шуметь даже днём. Шахтёры живут этажом ниже, этажом выше, за стеной слева и за стеной справа, у всех разные смены.
— Невыспавшийся, уставший шахтёр опасен и для себя, и для всех своих коллег. Это в таком городе понимают раньше таблицы умножения.
Профсоюз в той жизни был вещью материальной. Путёвки в пионерлагерь, базы отдыха, лечение в шахтёрской клинике. Первомайская демонстрация:
— Я прячусь за надувным шариком, сидя у отца на плечах, и, стесняясь, кричу: «Ураааа!»
Чем ещё занимался профсоюз, он не знал и не помнит, чтобы отец об этом дома говорил. Шахтёров на площади помнит, а что это тоже была профсоюзная работа — понял уже взрослым.
Потолок возможностей
Профоргом он стал через тридцать с лишним лет и без борьбы. Место освободилось, других желающих не нашлось.
— Это в большей степени не моя заслуга.
За эти тридцать лет советские профсоюзы успели стать ФНПР. Федерация создана в 1990 году и начинала примерно с 54 миллионов членов. Сегодня, по собственным данным ФНПР, около двадцати. Оттуда же, из девяностых, и социальное партнёрство, которым ему объяснили отказ. Трудовой кодекс сажает работников, работодателей и государство за один стол, и главный такой стол — Российская трёхсторонняя комиссия, профсоюзную сторону которой ФНПР занимает почти целиком. Функция низовой первички при этом осталась советской, усох только ресурс.
Работа профорга сегодня — рассказать про соцгарантии, путёвки, льготы и мероприятия, знать, у кого какая ситуация дома, отвечать на вопросы про скидки. Иногда разговор сползает «за жизнь» — и вот это, говорит он, самое ценное в его работе.
Каков потолок возможностей, видно по одной истории.
— У меня два года ушло.
Два года — это срок, за который он добился, чтобы в цеховых туалетах не заканчивалась бумага. Круг по инстанциям закончился там же, где начался. У материально ответственного в его собственном цехе, который о своей обязанности подавать заявку не знал.
Коллеги, по его словам, «прекрасно понимают специфику сервисного профсоюза». Он приводит эту формулировку не в упрёк им, а как рабочее определение. Профсоюз здесь — отдел социальных услуг при предприятии. Почему так — объясняет одной фразой:
— Вся мощь профсоюзного голоса держится на авторитете председателя.
Ни численность, ни устав тут ни при чём. Значит, и смена подбирается под стать: «поощряется активность определённого рода». Некоторые профорги, замечает он, вообще не в курсе, откуда взялся Трудовой кодекс, — для них это естественный результат развития общества, а не итог чьей-то борьбы.
Взносы потрачу сам
Отношение рядовых членов он передаёт одной репликой: «А что он может? — ничего не может». Кто-то состоит, потому что «хоть что-то профсоюз даёт, не бог весть, но всё же». Кто-то выходит, потому что «путёвки не нужны, льготами не пользуюсь, взносы потрачу сам».
Расчёт понятный, коллективный договор действует на всех, а платят взносы не все. Часть коллег, говорит профорг, считает условия коллективного договора «милостью барина, а не заслугой профсоюза».
— Эти проголосуют ногами и уйдут в поисках «на всё готовое», как только условия изменятся в худшую сторону. Не осознавая при этом, что этих лучших условий кто-то должен добиться.
И тут же:
— Я не могу никого осуждать, потому что они по-своему правы.
Но дело, по его мнению, не в профсоюзе и даже не в заводе.
— Мы сами ничего не можем, потому что много десятков лет ничего подобного не делали. У нас эти органы атрофированы.
Пример он приводит из родительского чата. Школьный праздник, две недели взрослые люди не могут договориться о цвете ленточек, мнения самих детей никто не спросил.
— У нас огромное количество людей ведёт себя как в супермаркете с тележкой.
Способность решать за себя, продолжает он, мы либо перепоручили, либо у нас её забрали — «речь не о терминологии». Итог одинаковый: где-то там сидит кто-то, кто нам всем якобы должен, и отвечает «да-да-да, а что вы нам сделаете».
План А и план Б
Злиться Кузбасс умеет. Стихийные сходы, письма, видеообращения, перекрытые дороги. В профсоюзы при этом не идут.
— Бунт — это эмоция, он не рассчитан на результат.
Нужен план А и план Б, нужно заранее просчитывать реакцию другой стороны.
— Искать не стоит приключений, имея жопу с кулачок.
Приключения, уточняет он, будут в любом случае — вопрос времени.
Он следит за независимыми профсоюзами вне ФНПР: МПРА, «Факел», РПСМ, «Действие», ПАР. Радует его даже не то, что они побеждают, а то, что люди начали у них учиться.
— Это жизнеутверждающая тенденция.
Отличие этих организаций от его первички не в буквах названия. Там работодатель — другая сторона переговоров, а не партнёр, которого нельзя расстраивать докладом.
Собственную организацию он сразу назвал «самой жёлтой из всех жёлтых» — карманной, существующей с согласия работодателя. И остаётся в ней.
— Во всяком случае, есть легальная возможность налаживать горизонтальные связи.
Самое ценное в своей работе он назвал раньше, и это не про идеологию: когда разговор с человеком сползает «за жизнь». Знать, у кого что дома, кто в какую смену, кто который день не высыпается. В городе, где он вырос, из этого складывалась чужая безопасность. А когда не складывалась, по улицам шли женщины в чёрных платках.
Его вывод в профсоюзной среде звучит не популярно. Миновать этот этап не выйдет, самоорганизации придётся учиться заново, и «грабли неизбежны».
Так говорит человек, который сам состоит в организации, объединяющей тысячи работников его предприятия.
